Дикий, но обаятельный кооооот

Чпокъ и Пукъ. Прелести невербального общения.

Thu, 03 Apr 2008 10:37:45 GMT

Вместо эпиграфа – церковный анекдот:

Молодая девушка задает вопрос духовнику:

--- Скажите, батюшка, а как Вы относитесь к миссионерской деятельности о. Александра Меня и как, с вашей точки зрения, его взгляды соотносятся с догматами Православной Церкви?
--ЗАМУЖ! НЕМЕДЛЕННО ЗАМУЖ!!!

***

‑‑ Так… ну я поняла, что Гилель был не столь строг, как Шемайя… и поэтому он оказался ближе к учению Христа. А Шемайя более ортодоксален.

‑‑ Ортодоксальный… Странно звучит этот термин применительно к иудейским законникам. Ортодоксия с греческого дословно переводится как «православие»…

Мы с подругой As возвращались с семинара по истории религиозной философии. Было уже половина десятого вечера. Как выяснилось, «спальные районы» в это время вполне оправдывают свое название. Кругом было невероятно, патологически тихо. Мы шли по проезжей дороге, и машины нам не мешали. Люди тоже почти не попадались: об их существовании можно было судить только по желтым квадратикам глазастых пятиэтажек. Где-то далеко шумело шоссе. А мы шли и шли, тихим прогулочным шагом, шли все время прямо и были уверены, что идем к метро.

Можно было бы, конечно, посидеть ещё пару часиков. До конца бы наверно не смогли. Но зарю патристики, несомненно, увидели бы. Не тут-то было: мне позвонили, и сразу определились планы на раннее утро и на предстоящую ночь. Очень, надо сказать, простые и прозаичные планы – лечь поспать, потом проснуться и пойти на работу.

Посему мы сделали волевое усилие и удрали. По-английски. Причем атмосфера семинара увязалась за нами. Остановившись в очередной раз посреди пустой улицы для того, чтобы обсудить особенности учения саддукеев, фарисеев и ессеев, я вдруг поймала себя на мысли, что мы с моей дорогой собеседницей находимся под неким полупрозрачным колпаком, внутри которого царит особая интеллектуальная атмосфера, а что происходит за его пределами – нас мало волнует.

И вот под колпак неожиданно заглянул совсем чужой персонаж – обычный подвыпивший мужичок. Мы не сразу разглядели его через полупрозрачную стенку. Зато расслышали почти сразу. А все потому, что вопрос его был предельно конкретным:

‑‑ Деушки, а деушки? А вы деушки или не деушки???...

Над этим надо было подумать. Но, когда спрашивают, докладчику не принято молчать. Я решила сделать ход конем – задать встречный вопрос по данной теме:

‑‑ Извините, а Вы не подскажете, как дойти до метро?

‑‑ До какого?

Оказалось, до этого мы шли как-то совсем по-философски, и теперь у нас есть несколько ближайших станций. Мы выбрали ту, что ближе к центру: поскорее хотелось домой – к осуществлению новых творческих идей. Тех, что были перечислены выше.

Мы попрощались с нашим оппонентом, так и не обнаружив сути обсуждаемой проблемы. Наша дискуссия продолжалась. Вскоре она сменилась моим монологом, и уже через пятнадцать минут я поймала себя на мысли, что рассказываю какую-то другую, всем хорошо знакомую историю из жизни еврейского народа.

Выйдя на шумное шоссе, я поняла, что время под нашим колпаком идет гораздо медленнее, чем во всей остальной Москве. Кругом суета, а у нас спокойно и тихо. И почему-то думать вовсе не хочется.

‑ Вот – сказала я многозначительно.

‑‑ Дали ему год – отозвалась As спустя минуту.

Я молчала. Неважно, кому дали год и за что. Было так хорошо, что не хотелось даже принимать участие в судьбе узника.

‑‑ Такие пироги…..

Снова минутная пауза.

‑‑ С котятами.

‑‑ Ага. С крысиными хвостиками.

Молчим. Идем теперь уж точно к метро.

‑‑ Такая фигня…

‑‑‑ Да неужели?

Вздох. Пауза. Вздох.

‑‑ Ну да…

‑- Да ну…

‑‑ Нет слов…

‑‑ Ага…

Мы явно думали об одном и том же. Но О ЧЕМ? Не о книжниках и фарисеях. Не о том, как дальше жить и где на все это заработать. Не о том, что пора сдавать кандидатский минимум. Не о далеких родных глазах. Ни о чем. Но при этом об одном и том же.

И слов действительно уже не было. Поэтому As многозначительно развела руками и издала звук детсадовского периода, тот самый звук неопределенной высоты, который производится обычно при специфических обстоятельствах и без подключения голосового аппарата. Я тут же поддержала её и довольно мастерски изобразила звук открывающейся бутылки. «Чпок» оказался таким же звонким, как и «пук» ‑‑‑ потому, что мы уже вовсю топали по переходу к метро, а в переходах, как вы знаете, прекрасная акустика. Иначе бы там не играли хорошие музыканты.

Мы не заметили, как разбился колпак. Мы снова оказались частью огромного московского государства. Навстречу по переходу шли люди, много людей. На их лицах читалось искреннее недоумение: две вроде бы взрослые, прилично одетые дамы, трезвые и ухоженные – и вдруг чпок-пук, чпок-пук, пук-чпок ‑‑‑ ха-ха-ха!!! Откуда им знать всю историю вопроса?

Стыдно стало нам за свое невербальное общение, но не столько стыдно, сколько смешно. Стояли на эскалаторе и хохотали, пока не доехали до платформы. А потом сели каждая в свою электричку и разъехались в разные стороны.

Сидя в метро, я по привычке открыла книгу. Это оказался Домострой, взятый мной в приходской библиотеке по просьбе соседки. Эх, братцы! Сестрицы! Подруженьки! Как же хочется иногда солить огурцы, раздувать угли в самоваре, ходить к заутрене по воскресеньям и знать про фарисеев только то, что они лицемеры! Ну и конечно в связи с этим пришлось бы периодически получать от законного мужа на орехи за то, что «больно умна стала…!»

Но мы уже совсем другие, времена не выбирают…

Мы с As преподаем в училище. Иногда, дважды в год, даже принимаем экзамены. Бывает, задаем вопрос, а какой-нибудь студент-хохмач не знает ответа. И что же он делает? Правильно. Многозначительно разводит руками – и …! Чем, конечно же, вызывает праведный гнев молодого педагога и экзаменационной комиссии…

Философский вопрос или Чушь собачья

Mon, 17 Dec 2007 15:53:03 GMT

Философия обычно настигает нас в буфете. Я говорю не о предмете философии, от которого все бегут, как от огня. Я говорю о таком уникальном свойстве музыковедческой личности — о любомудрии. Любим мудрствовать — лукаво и не очень, по делу и не по делу. Честно говоря, мы просто мудрим. Мутим воду. Поднимаем ил со дна.

Мой приятель, пожелавший остаться неизвестным, которого мы в дальнейшем будем именовать SYS, как-то раз, за тухлым кофе из кофейного автомата выдвинул многообещающую философскую концепцию. Она касалась конкретной учебной дисциплины, которую мы тоже не будем называть (по дипломатическим соображениям).

«Всё это фуфло, потому что в нём нет системы» — сказал господин SYS. И был совершено прав.

В мире есть только две основных субстанции — Система и Фуфло.

Система состоит из отдельных компонентов, организованных по иерархическому принципу. Фуфло однородно, хаотично и беспорядочно. Теория музыки есть, вне всякого сомнения, система. История музыки, дорогой господин SYS — тоже система, хотя бы потому, что является частью мировой истории. А мировая история — система, имеющая свои закономерности. И Кто стоит во главе её — не мне Вам объяснять.

Всякая нормальная система ориентирована на созидание. Фуфло же не созидает и не разрушает. Некоторые системы могут быть ориентированы на негатив и на разрушение, т. е. на производство фуфла, но они, как правило, не самостоятельны по своей сути. Они рано или поздно сами становятся фуфлом и занимают фуфловое место в истории. С ними связано увеличение массовой доли фуфла в мире. Фуфловая система не есть система в полном смысле слова, но есть псевдосистема. С этой точки зрения, дорогой господин SYS, фашизм, например, сущая фуфлыжина.

Все реки текут вниз согласно закону гравитации. Система сопротивляется течению, а фуфло следует ему. Система активна, фуфло пассивно. Система работает, фуфло отдыхает.

Всякий человек есть система. Вы, господин SYS — Система с большой буквы. Вы осознаете необходимость борьбы с фуфлом и очищения от него собственного душевного механизма. Честь Вам и хвала за это.

Есть правда ещё кое-что. Это трудно назвать системой, потому что это не имеет структуры. Кроме того, это стоит над системой и приводит систему в движение. И, если это всё-таки система, то разгадать, как она работает, не под силу человеческому разуму. Это абсолютный позитив. Это то, во что я верю назло врагам, назло всему мировому фуфлу. Это любовь. Поэтому я убеждена, что с ней рядом — победа, поэтому я — оптимистка. Но это уже тема другого философского диспута.

Пусть на листьях не будет росы поутру...

Thu, 29 Nov 2007 12:00:25 GMT

В наши дни есть основания утверждать, что «эпоха Высоцкого» осталась в прошлом. «Теперь совсем другие люди и другая страна», - сказал бы в этой ситуации А. Макаревич. Стихи и песни В. В. живут в сердцах «семидесятников», для остальных же поколений он стал наследием огромного, ушедшего в небытие государства. Прошло время запретов, прошло и время поклонения. Теперь В. В. просто помнят. И пытаются осмыслить его место в истории.

Сегодня, вспоминая о Высоцком, мы, как правило, говорим, о его поэзии. Неоднократно автор сам высказывался о том, что с помощью гитары делает свои стихи более доступными слушателям. Очевидно, что те же тенденции имеет, к примеру, авторская песня и русский рок. Всё это, в первую очередь, слово, сказанное то прямо и дерзновенно, то с лирической или юмористической нотой. И только потом это – музыка - без мелодических и гармонических изысков, легко передающаяся «изустно» - от одной расстроенной гитары к другой…

Все это есть и в песнях В. В. Однако имеется нечто особое, свойственное лишь ему. Это особое делает авторский стиль Высоцкого столь ярким, что оказывается невозможным причислить его ни к одному из существовавших и существующих направлений отечественной массовой культуры нескольких последних десятилетий. Говоря об этом, нельзя забывать, что В. В. сначала артист, а потом уже — поэт и музыкант. Речь должна идти о примате сценической игры в песнях Высоцкого, неизменно включающей в себя искусство чтения и пения. Настоящая сценическая игра – с полной самоотдачей залу – на краю, на грани – не жалея сердца и нервов:

- Я должен петь до одури, до смерти…

Поэзия Высоцкого многогранна и многолика. Сегодня хочется поговорить об одном ее свойстве, а именно о русскости Высоцкого. Возможно потому, что именно это свойство его поэзии в наши дни, как это ни странно, все чаще подвергается сомнению. Не помню, кто первым назвал Высоцкого «диверсантом в русской культуре». И, на первый взгляд, действительно, «диверсия» тут очевидна. Объектом внимания поэта становится душевно больная страна – «Канатчикова дача» в государственном масштабе. Рассказ о ней ведется, как правило, от лица больного сына своего отечества – будь то московский алкоголик, «ни за что ни про что» попавший в вытрезвитель, провинциальный «честный труженик», подавшийся в столицу за покупками для многочисленной родни и едва не сошедший при этом с ума или чета среднестатистических обывателей у телевизора. Болеет их язык – обилием жаргонных словечек, болеет сознание, ограниченное материальными запросами. Болеет нечистью русская сказка, и даже «наше всё» оказывается под прицелом жестокой реальности.

«Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след. Все, о чем писал поэт, это бред…». И здесь, кажется, автор подписывает смертельный приговор старой лубяной России.

Но постойте, откуда это? Неужели тоже Высоцкий?

«У лукоморья дуб срубили,

Цепочку воры утащили,

Кота на мясо изрубили,

Русалку в бочке засолили.

Там, на неведомых дорожках,

Плясали черти в босоножках,

Там тридцать три богатыря

В помойке ищут три рубля,

А ихний дядька Черномор

Вчера червонец где-то спёр,

Там царь Кащей над водкой чахнет.

Не подходи — бутылкой трахнет!»

И так далее, и тому подобное. Это не черный юмор злобного русофоба. Эти стишата родом из детства наших родителей, то есть, предположительно, принадлежат перу неизвестного автора конца 50-х – начала 60-х годов. Я в свое время услышала сей перл от школьной подруги и с удивлением узнала, что он имеет уже как минимум двадцатилетнюю историю. А на днях услышала то же самое от восьмилетней крошки-ученицы, которая утверждала, что этот стишок сочинила её старшая сестренка.

Речь идет не о привнесении нового, чужеродного в русскую культуру, но о существующих её язвах. Советскую действительность – без прикрас и без какой бы то ни было поэтизации – поэт вскрывает и вытаскивает наружу. Поэтому неудивительно, что творчество его, несмотря на запреты, было воспринято «на ура» всеми хоть сколько-нибудь свободными от партийной идеологии людьми – студентами, обывателями, новоявленными интеллигентами. Советская Россия увидела себя. Да, мы ничтожны и смешны, потерявшие свое лицо, «прохохотавшие» жизнь в вечной погоне за заслуженной копейкой… И – ещё то, о чем бы В. В., вероятно, никогда не написал бы (опять же, будучи сыном своей эпохи!), — мы ничтожны без Бога.

Булат Окуджава, высказываясь о поэзии Высоцкого, говорил о необходимости «выносить сор из избы, причем как можно раньше и как можно в больших количествах, потому что сора накопится слишком много». Русский религиозный мыслитель Иван Ильин считал проявлением истинного патриотизма осознание и анализ «промахов и недостатков» любимого народа. Сложно сказать, легче ли после столь меткого и едкого осмеяния нашей действительности, которое мы встречаем у Высоцкого, быть патриотом? Несет ли это искусство позитивную установку? Думается, что несет, но несколько опосредованным образом, и требует осознания и временной дистанции. Во всяком случае, опираясь лишь на «скоморошью» поэзию В. В., мы неизбежно столкнемся со спорами о патриотизме Высоцкого, и даже о его истинной причастности к русской культуре. И это немудрено, так как скоморошество – всегда маска, всегда, хоть и талантливая, но игра, личина. И здесь В. В. – актер, исполняющий роль, обличающий, высмеивающий, в конечном итоге – протестующий. В первую очередь, разумеется, против существующей власти и существующих порядков.

Оппозиция советской закоснелости – в эмигрантской России. Да, у меня француженка-жена, но русского она происхожденья…

Она - кусочек той непростой России, где ещё было право говорить о свободе творчества… Именно по ней тоскует и томится поэт. Россия – чистая, вечная и загадочная, Россия, которую надо беречь и умирать за неё, Россия женского рода. Эта «вечная русскость» и «вечная женственность» слиты у Высоцкого воедино и образуют краеугольный камень его патриотизма. Мне думается, что с лирики начинается настоящий В. В., поражающий красотой и новизной художественных образов, оригинальным авторским стилем, чуткостью и тонкостью в постижении описываемого.

Она – вечная загадка, редкий цветок, надежно укрытый от чужих, назойливых глаз (Мы в высоких живем теремах, входа нет никому в эти зданья) её молчаливый, мир очаровывает и не оставляет дороги назад (Живешь в заколдованном диком лесу, откуда уйти невозможно).

Она преданна и верна своим чувствам, она всегда ждет его – будь он воин или заплутавший на жизненных дорогах странник. Ждет, не думая о том, когда и каким он вернется – «утомленным, нецелым, любым». Ждет, даже если все вокруг отказались от этой пустой идеи, даже если все забыли или прокляли. Ждет до конца – пока есть жизнь, есть и надежда. Ждет ещё и потому, что без него все вокруг теряет смысл: «Потеряла и свежесть, и прелесть белизна ненадетых рубах. Даже старые песни приелись и навязли в зубах». Это образ из древнерусских сказаний, так Ярославна ждала Игоря из плена:

«Если где-то в чужой, неспокойной ночи

ты споткнулся и ходишь по краю,

не таись, не молчи, до меня докричи –

я твой голос услышу, узнаю.

Может с пулей в груди ты лежишь в спелой ржи.

Потерпи! я спешу, и усталости ноги не чуют.

Мы вернемся туда, где и воздух, и травы врачуют,

только ты не умри, только кровь удержи.

Если ж конь под тобой, ты домчи, доскачи —

конь дорогу отыщет, буланый,

в те края, где всегда бьют живые ключи,

и они исцелят твои раны.

Где ты друг, взаперти или в дальнем пути,

На развилках каких, перепутиях и перекрестках?

Может быть, ты устал, приуныл.

заблудился в трех соснах

и не можешь обратно дорогу найти?

Здесь такой чистоты из-под снега ручьи,

не найдешь, не придумаешь краше

Здесь цветы и кусты, и деревья ничьи,

стоит нам захотеть – будут наши.

Если трудно идешь, по колено в грязи,

да по острым камням, босиком по воде по студеной,

постаревший, обветренный, дымом, огнем опаленный,

хоть какой – доберись, добреди, доползи.

Она – хранительница и целительница, черпающая свои силы в природе, в чудесных реках лесах, среди которых живет. Она будто плоть от плоти, эта земля, вечно питающая своих сыновей, земля, которая страдает, но не гибнет от разрыва снарядов: «Кто сказал, что земля умерла? Нет, она затаилась на время».

Она – страдалица, страдает и с ним, и за него. Вместе с поэтом она «ходит по краю», «несет свою беду по весеннему по льду». Она – молитвенница, и если угодно, именно в ней вера В. В. Но это сложная тема, требующая самостоятельного исследования…

Жизнеописание Василия Пупикова

Wed, 21 Nov 2007 19:24:18 GMT

С моим добрым другом Васей Пупиковым судьба столкнула меня на младших курсах музыкального училища. Произошло это при весьма забавных обстоятельствах.

Очередь в библиотеке. Стоят все вперемешку — студенты, преподаватели, ассистенты… Народу не протолкнешься. Библиотекарь по имени Надежда Константиновна (а, следовательно, по прозвищу Крупская) выдает ноты в темпе Lento doloroso. Народ безмолвствует, его терпению ещё есть предел.

И тут первыми неожиданно оказываются два пацана, судя по всему, закадычных друга. Один — хорошо мне известный гитарист Геворг, беженец из Нагорного Карабаха, по совместительству местный заводила и в каждой бочке затычка. Другой — новенький мальчонка, долговязый и нескладный, в сером свитере и серых брюках, судя по всему, первокурсник или переводник. Парень рассеянно озирался по сторонам, как кот, попавший в незнакомую квартиру. В читальном зале он был впервые. Пришел записываться.

— Фамилия? — поинтересовалась Крупская. — Не твоя, Геворг, а твоего приятеля. Фамилия?

— Черезтридцатьтризабораногузадерищенко! — отпарировал Геворг старой, как мир, шуткой.

— Я вас серьезно спрашиваю.

— Суходрищев — Боевой товарищ не унимался. Сегодня был его день.

— Да помолчи же ты!

— Никола Питерский! Манька – Облигация!!!

— Не задерживай очередь, постреленок!

Мгновенье — и первый том ХТК Муджеллиниевской редакции издательства «Музыка» 1990 года (слава Богу, в мягкой обложке!) перевешивается через стойку и опускается на черную курчавую голову озорника. Шалун тут же испарился, исчез, слился с мебелью, оставив своего незадачливого товарища один на один с судьбой. Судьба продолжала задавать роковые вопросы:

— Как тебя зовут, сынок? Имя и фамилия?

— Пупиков. Вася. Василий, в смысле…

— ВОН!!! Вон отсюда!!! Оба!!! Архаровцы! Доберусь я до вашего классного, так и знайте! Фашисты недобитые!

Надежда Константиновна ещё долго возмущалась, глядя на захлопнувшуюся дверь читального зала. Она была вне себя от ярости. Конец рабочего дня, книги, ноты, поток народу, никто не считается с ней, а у неё ещё и «синдром хронической усталости» в сочетании с «кризисом среднего возраста». Надежда Константиновна отнюдь не была железной леди. И ей захотелось заплакать. Она не знала, что молодому человеку по имени Вася Пупиков сейчас не легче. Уже неделю он учился в областном музыкальном училище, и только сейчас понял, что попал в большой город…

Вася поступил на дирижерско-хоровое отделение (или, согласно студенческому сленгу, дыр-хыр), по призванию, а не потому, что папа с мамой так захотели. В этом он, конечно, был в более выигрышном положении по сравнению с сокурсниками. Однако, если бы Васе нужно было бы порадовать маму, он бы непременно сделал для этого все возможное и даже сдал бы экзамены в какой-нибудь технический ВУЗ. Но Вася хотел быть только дирижером, и мама не смела перечить сыну. Ему всегда предоставлялась полная свобода выбора — от мороженого до профессии.

Вася был светом в маленьком окошке зеленого деревянного домика на каменном фундаменте, ничем не выделяющегося среди других домов поселка. Жили там пожилые Михаил и Ольга Пупиковы с дочерью Людмилой, местной «завклубихой» и культоргом, и внуком Василием. Папы у Васи не было. Зато кроме мамы, бабушки и дедушки в доме жили два кота — Макс и Бакс, а во дворе — псина Буржуй, в сарае же — свинки Зинка и Симка, куча безымянных кроликов и огромная корова молочной породы по кличке Крошка. К одушевленным предметам Пупиковы относили также две тульских гармони, на которых дед и внук обожали играть в паре долгими зимними вечерами, вызывая прекрасную половину дома на пляс и частушки и нередко нарываясь на грубости.

Вася родился спустя полгода после маминого консерваторского диплома, моментально отрезав молодому специалисту все пути к научной карьере. Плюнув на распределение в северный город Усть-Перепердюйск, Людмила Михайловна из концертных залов и библиотек столицы отправилась на родину, воспитывать желанное чадо и поднимать невспаханную культурную целину района. Возила деревенских детишек в областной музей и на концерты, открывала музыкальные кружки, хоровой класс, занималась местным фольклором. А потом — грянула перестройка, и деньги закончились, как явление… Культура тоже как-то быстро заявила о своей несостоятельности. Клуб перестали финансировать, зал отдали молодежи под дискотеку, кружки частично позагибались, и народ дружно, как по команде, стал перебираться в город. Вскоре в деревне стало лучше, но не намного, и сегодня неуемная энергия сорокатрехлетней мадам Пупиковой от утренней дойки до глубокого вечера сводилась к продаже рассады, молока и поросят, пошиву и перелицовке штанов и толстовок, и, конечно, воспитанию Васи. С ним она переживала вторую молодость, стараясь впихнуть в парня все, что набрала и не добрала за консерваторские годы: историю мировой литературы, искусства, музыки. Сын был для нее оправданием потерянных лет, и, если бы сейчас ее спросили, что бы она выбрала: карьеру или Васю, она бы ответила однозначно: только Васю!

Впервые я посетила Пупиковых спустя почти год после нашего знакомства, на летних каникулах. Быт этой семьи отличался простотой, а хозяева — гостеприимством. Единственное, с чем возникли сложности — это с дорогой. От районного города нужно было добираться до поселка Октябрьский по мокрой разъезженной дороге, не видавшей асфальта, а после — пешочком по мостику через некий странный водоем — до деревеньки Канабьево, где и располагался тот самый маленький зеленый домик. Естественно, меня заинтересовало происхождение и название этой деревеньки, и дед Михаил с удовольствием рассказал мне следующее:

«Когда-то вся эта территория была поселком Октябрьским. На самом деле он назывался Нижние Козлы, и было это село с большой церковью, но при советской власти церкву разгромили, а село переименовали в ПГТ Октябрьский. А при Хрущёве решили тут, на речке строить ГЭС. Приспичило этим городским ГЭС, а зачем — непонятно. Мода тогда была такая — ГЭСы строить. Скажу сразу, ни фига у них не получилось. Ну, запрудили речушку, воды-то было! караул!.. А речка возьми да и разойдись на два рукава, да как хлынет в низину, и сюда, на поселок! Народ-то чухнул отсюдова, давай вон — на пригорке строиться. И осталось нас тут, нижнекозловских, девять домов. Все бы ничего, и с поливом нет проблем, вот только добираться до нас заканабишься. И вот наши октябрьские канабились, канабились, да так и прозвали нас — «деревня канабово». Приехал топограф с картой, спросил, что за деревня? Мы отвечаем, так, мол и так. Нет уж, говорит, я такое название писать не буду. Как хотите, переименовывайте вашу деревню. Хотите — напишу Канабьево. А нам-то что? Канабьево так Канабьево. Лишь бы не было войны…». (Признаюсь, что только недавно я осознала, как звучало оригинальное название деревни, и почему топограф не пожелал сохранить его в первозданном виде).

Не буду сейчас увлекаться описанием жизни и быта канабьевцев, хотя и там можно найти много интересного и веселого. Если вдруг мне придет на ум какая-нибудь история из их жизни, я непременно расскажу её. А сейчас вернемся к нашему герою — как он там, в областном музыкальном училище?

Прежде, чем стать Васиным биографом, я стала Васиным другом. Вскоре после того, как он впервые появился в моей комнате, обнаружилось, что мы читаем почти одни и те же книги и слушаем почти одну и ту же музыку. Единственной областью, где наши интересы радикально расходились, было отношение к теоретическим предметам. Я говорю не о музыкальной литературе, нет! Её-то Вася как раз переносил. Но гармония, эта жуткая чешуйчатая гидра с ненормативными удвоениями голов, раздвоенными языками альтераций, с вытянутыми шеями параллельных квинт и октав просто не давала моему другу спокойно спать и надолго выводила его из равновесия.

Педагогиня, которую прикрепили к дирижерско-хоровому отделению, дама старой закалки, очень тяжеловесная, басовитая и несколько грубоватого поведения, напрасно внушала своему нерадивому студенту, что предмет гармонии крайне необходим представителям Васиной специальности. «Понимаешь, деточка, если у тебя нет мозгов, если ты даже переложение толком не сможешь написать… если ты только рот умеешь открывать, то ты не хормейстер, ты просто хорист, причем хорист-в ж… глист!» — возмущалась она. Но все было тщетно.

Однажды в наше училище приехал с мастер-классом профессор МГК Андрей Николаевич Мясоедов. Это была сенсация. Наши ждали его, как евреи ждут Мессию. И когда он, наконец, приехал, в зале не было ни одного свободного места, перед сценой стояли табуреточки и лавочки, а те, кому не досталось даже лавочки, висели на стенах и люстрах. Профессор торопливой походкой прошествовал к роялю и обратился к аудитории просто, по-житейски:

— Здравствуйте, люди! Скажите, кто из вас больше всего на свете ненавидит решать задачки по гармонии?

Народ притих. Воцарилась благоговейная тишина…

— Что, нет таких? Ну тогда я поехал домой! — тут профессор повернулся и направился к выходу. И так бы и оставил нас в неведении, если бы не голос с заднего ряда:

— Я, Андрей Николаевич!!! Я ненавижу! Я так ненавижу гармонию, что кушать не могу! За всю жизнь ни одной задачи нормально не решил!

Кричал, конечно, Вася. Надо сказать, он не зря насиловал свой баритон. Всё сразу встало на свои места, и мастер-класс состоялся.

В другой раз Васю едва допустили до сессии. Все сроки сдачи письменных работ уже вышли, а он все чего-то ждал, ждал… Я даже знаю чего. Он надеялся, что я возьму на свои музыковедческие плечи его легкое дирижерское бремя и решу-таки задачки за него. Но я как-то совсем не могла и тоже все откладывала сие богоугодное занятие. Дело чуть не закончилось трагедией.

Сначала педагогиня метнула Васину тетрадку со списанными условиями задач вдоль по коридору. Тетрадь, и без того неопрятного вида, в полете вела себя очень вольно и залихватски хлопала страничками, пока не плюхнулась на мокрую и грязную лестницу. Спустя неделю безответственного студента припугнули докладной, выговором и отчислением. Не подействовало: через урок он просто не явился. И, наконец, за несколько дней до зачета, настала кульминация драмы. Доведенная до исступления женщина уже не кричала и даже не разговаривала с Васей. Она была бледна и сурова. Тетрадь в руки не брала, но, видимо, аналитический ум подсказал ей, что там опять пусто, как в июльской Сахаре. В ответ на «извините, не было времени…» и ещё какие-то нечленораздельные фразы она прошептала, с трудом сдерживая отчаяние:

— А не пойти ли Вам, Василий Петрович, в задницу?..

— ???

— Вась, ты не понял? Я говорю, иди ты … …

— Хорошо.

В этот вечер окошко комнаты № 111 не гасло всю ночь. Когда я зашла к Пупикову и предложила свою помощь, он отказался и попросил только проверить готовые варианты. Сосед Лёха тоже не спал. Он с упоением смотрел фильм «для тех, кому уже исполнилось 18» по старому черно-белому телеку с крохотным экраном, на котором ничего нельзя было разглядеть. В фильме ставилась проблема суррогатного материнства. Две героини не могли кого-то поделить – то ли мужчину, то ли ребенка и дружно колотили дорогой фарфор. Леха подстрекал соперниц криками «По морде ей! По морде!!! Чайником! И самоваром, и паяльником!!!». Геворг тем временем сидел на полу по-турецки, пил пиво и чинил гитару. Четвертого соседа, мелкого Серёни, не было. Он сидел в обнимку с подругой Викой в моей комнате за «тем самым» чаем, который продается в пачках со слоном.

А Вася все писал и точил карандаши. А время шло, и неуклонно светало.

Все в мире конечно. Вечна только любовь. А задачки по гармонии имеют свойство рано или поздно решаться. Правда, когда они решились, смысла спать уже не было никакого. И тогда провинившийся пошел в училище прямо к шести, взял ключ от теоретического класса, сел за рояль и принялся зубрить партитуру Свиридова.

Запоздалая утренняя свежесть ворвалась в аудиторию вместе с запахом духов «Красная Москва» и низким женским голосом, за ночь обретшим первозданную силу:

— Опять ты тут, Пупиков! Здравствуй, Вася, Новый год, приходи на елку! Когда только тебя выгонят… Всё специальность свою учишь? Уже забыл, что я тебе сказала? Повторить пора?

— Как скажете.

— Вот нахал. Я сказала, чтобы ты шел в задницу. Вспомнил?

— А я туда уже ходил. Я только что оттуда. — (Представляю, сколько искренности и боли было в этих словах!)

— Да?! Ну и как там … атмосфера?

— Да как обычно. Вам оттуда низкий поклон. И ещё пламенный привет просили передать…

Вздох вырвался из широкой груди пожилой теоретицы. Крепкий массивный кулак медленно и с сочным тембром опустился на крышку рояля. Ушибленный “Petrof” застонал и покачнулся…

— Волк тебя съешь!!! За словом в карман не полезешь! Садись, будем проверять твои несчастные задачи! Ты посмотри на него, во дает! Все решил! Герой, а попа-то с дырой! Протер штаны-то за ночь наверно!

Отношение к дисциплине гармонии у Васи после кратковременной ссылки в terra incognita едва ли изменилось. А отношения с педагогом явно пошли в гору…

Вася Пупиков был влюблен, и не однажды. Как-то раз, на третьем курсе училища, его сердце пленила красавица-скрипачка Оля Плоткина. Родом она была из небольшого городка, и тоже жила в общежитии. Вася имел возможность видеть ее часто, поэтому чувства его подогревались тихо и верно, как шашлык на углях.

На первых порах Оля даже отвечала Васе взаимностью. Конечно, у него было несколько преимуществ по сравнению с другими общежитскими «мачо». В первую очередь, это, конечно, задорный характер и щедрость на остроту, а во-вторых — высокий рост и очки. Очки сразили Олю наповал, очки напоминали ей отца и братьев, очки были для неё воплощением интеллигентской сущности. Кроме того, Вася не курил, пил только в хорошей компании, матюгался редко, хоть и метко, знал кучу песен под гитару, и при этом отсутствием всякого апломба располагал к себе студенческие массы.

Настал день 8 марта. Накануне в общежитии была дискотека, народ хорошо погулял, но — вот незадача! — какой-то осел брызнул из газового баллончика и устроил в зале жуткую панику. Прикатила милиция, начались большие прения и дебаты, вместо одного виновника наказали человек семь, и Вася, конечно же, попал под горячую руку. Знал он или не знал о планирующемся «теракте» — установить не удалось. Но он был однозначно «тем, который не стрелял». Не вникая в подробности, ему объявили выговор и приказали в общагу не пускать, рассчитывая, конечно же, на покаяние Васи и Васиных родителей, выраженное в конкретной материальной форме.

Вместо этого вечером 8 марта Вася честно полез через балкон, сжимая в зубах (!) букет из трех красных роз, предназначенных для Оленьки. Четыре нижних этажа «хрущевки» были надежно защищены решетками, а вот пятый, последний, на котором прозябали преподаватели и сотрудники училища, вполне соответствовал стандартам жилого дома. Вышедшие подышать свежим воздушком на балкон имели уникальную возможность созерцать вокруг себя небо — голубое, синее или серое — не важно, главное, без тюремного орнамента.

С грацией и ловкостью дикой кошки пылкий влюбленный карабкался по решетке и представлял себе счастливые глаза своей Инезильи. Да, сегодня он будет героем в этих карих, как вишни, глазах…И вот — прыжок через перила… невнятный «плюх», брань сквозь зубы, спешный топот вниз по лестнице… Кажется, удалось.

Праздничный вечер был в разгаре. За милых дам распивались ящики пива, летели двери, лопались струны у гитар. Крохотный парнишка-балалаечник Серёня горланил на кухне что ни попадя и все решал, «а не спеть ли нам пе-сню… А-а-а-а любви!»; тем временем наши общие приятели съели всю закуску, и я отправилась к себе в комнату за вторым тазиком винегрета. Иду по коридору и вижу странные бело-розовые масляные следы, оставленные тракторной подошвой 45-го раздвижного размера. Следы дочвакали почти до моей двери и постепенно растаяли.

Едва я успела зайти за порог, стук в дверь. Открываю Стоит приятный подвыпивший мужчина богемного вида, лет тридцати двух.

— Здравствуйте, мадемуазель — говорит — а у вас в комнате, случайно, мужчин нет?

Честно говоря, мне стало немножко неловко. Спрашиваю, кто он такой — не говорит. И все с большим упорством пытается проникнуть в комнату и посмотреть, одна я или нет. Оказываю посильное сопротивление. Кричу, что позову друзей… Нежданный гость просит прощения, заходит, открывает шкаф, заглядывает под кровати и за занавеску и с чувством выполненного долга уходит, даже ничего не прихватив.

— Простите, милочка… Это недоразумение. Заходите на чаек в 206-ю. Право, не хотел. С праздничком…

… Какое хамство!!! 206-я… это же Наталья Анатольевна, по общему фортепиано, ну да… молодая приятная женщина, только после консерватории. Но что случилось? Чтобы узнать это, потерпите до утра, точнее, до серого утрища 9 марта, когда у большинства обитателей общежития было отвратительное настроение, и похмелье являлось хоть и основной, но не единственной причиной этому. Громче всех возмущалась баба Рая, вахтер, ночной сторож и заодно ходячая антология училищной сплетни в 25 томах. Говорила она эмоционально и с жаром:

«Совсем с ума посходили! Вчера к Наталье пришел кавалер с другом, говорят из филармонии… Принесли, значит, торт на два кило — здоро-о-овый! Красивый, говорят, какой! Да не кавалер, а торт, хотя и кавалер тоже ничего… Даже в холодильник этот торт не влез. Они его на балкон выволокли, чтоб не растаял крем-то. Приходят — ба-а! Посреди торта след! От ботинка! Черный, грязный — погода-то какая! Ну чего-чего? Весь подарок пошел в сортир. Стали искать олуха этого, который в торт вступил, не видишь, мол, что ли, идиот?! Пошли по следам до четвертого этажа. Обыскали все крыло, в каждую комнату заходили — нигде не нашли, никто не выдал, даром, что все пьянущие… Как корова языком слизала…

Вечером у Васи был урок общего фортепиано. Если бы его спросили, кто испортил любимому преподавателю праздник, он бы, конечно, сознался. Но Наталья Анатольевна ни за что на свете не допустила бы мысли о том, что примерный студент Пупиков может совершить подобную диверсию. Поэтому ботинки 45-го раздвижного размера на тракторной подошве безнаказанно и размеренно шлепали по педалям…

Дрова и шишки

Wed, 21 Nov 2007 15:03:39 GMT

Казалось бы, зачем ломать дрова и набивать шишки? Ведь они подчас действительно мешают жить, образуя в душе непролазный бурелом, а, по сути, – свалку, называемую «жизненным опытом». Так и есть, если не использовать их по назначению. Мы забываем, что дровами следует топить избу, а шишки хорошо тлеют и сохраняют тепло. Таким образом, при правильном их применении, дому обеспечен свет и покой. А то, что останется – зола и пепел – в огород, на удобрение, конечно!

***

Красна девица сидит темной ночью в горенке, не спит. Молится, чтобы поскорее рассвет наступил. На рассвете что-то случится. Может, жених-избавитель на коне примчится, распилит решетку – и – поминай, как звали! А может батюшка родимый придет, горенку откроет и работать благословит. Молится, плачет, причитает, чуть только лоб не расшибет!..

Услышана твоя молитва, девица. Вот только рассвет-то раньше шести не наступит. А время два. Надо ж и терпенье знать…Ляг, поспи, дурочка…

***

Чем дальше в лес, тем больше дров. Чем дальше в огород, тем больше навоза. Чем выше в горы, тем труднее дышать. Чем глубже под воду, тем сильнее давит сверху… Подстава! А жить-то все равно надо…

***

В наш непростой век женщины все больше становятся похожими на мужчин, а мужчины на женщин. И называется все это «оно». А кто виноват? Сами мы, дамы, и виноваты. Хотели эмансипацию – получайте инфантилизм. В худших своих проявлениях - особый его подвид – голубизны необыкновенной…

***

Родители – первый Божий дар, полученный одновременно с рождением души. И слава Богу, что мы их не выбираем. Не выбираем, значит, не ошибаемся…

***

Все мужики – козлы, все бабы – стервы. От них же первый и первая есмь аз. Понять это однажды – дорогого стоит!

***

Музыканту нужна муза, музыковеду – музЫк.

***

Мы слишком идеализируем жизнь. Отсюда все проблемы и разочарования. Вспомнить лишний раз, чем закончилась история с Адамом и Евой и осознать, что во зле и скорби лежит мир. Почему он так поступил, почему она так поступила? Просто потому что люди. Ничего удивительного нет в хитрости, бесчестности, эгоизме. А все доброе на земле – великая милость Божья. Когда примешь эту точку зрения, тогда сразу станет легче прощать, легче любить и легче жить…

***

Земля круглая, и это здорово. Потому что, если дорогой человек ушел, он обязательно вернется. Он может обойти землю пешком, объехать на папином авто или облететь за одну ночь в мечтах. Самое главное — не бежать за ним вдогонку. В противном случае ты рискуешь никогда с ним не встретиться: ведь у линии окружности нет конца…

***

Настоящую любовь не перепутаешь ни с чем. Её не только нельзя забыть, её не хочется забывать. Она – как царский венец, который волей-неволей несешь с достоинством, даже если тебя ждет мученичество…

***

Люди на земле почти совсем перестали верить в любовь. И, кажется, я понимаю, почему. Больше всего на свете им хочется спокойного, безбедного и сытого существования. Хочется брать, а не отдавать. А когда она поселяется в сердце — нет уже покоя. Она заставляет действовать, возвышаться, гореть, прощать, жертвовать всем ради любимого. Начинается подъем — непростой, подчас мучительный, борьба со своей немощью, с собственным эгоизмом, начинается крестное восхождение души. И любовь при этом покрывает все трудности, просто потому, что она самая сильная.

Но поначалу действительно страшно перед лицом казалось бы непреодолимых препятствий. И гораздо проще, как дитя, закрыть глаза ладонями и сказать себе: «Я спрятался. Меня здесь нет. И вокруг меня нет никакой любви»…

Самое страшное, что тогда она действительно может уйти. Потому что уважает свободу каждого из нас.